Lena Lebedeva-Hooft (lenaswan) wrote,
Lena Lebedeva-Hooft
lenaswan

3900. Музыка на Титанике. Заметки орнитолога об изяществе слов и облаков Евгения Клюева.



Реальный «Титаник» конечно вполне однозначный памятник истории – но Титаник, о котором музыка слов Евгения Васильевича Клюева (далее ЕВК), – он, похоже, у каждого читающего свой. Оставила сейчас это, примерно с год назад написанное, первое предложение вступления… Терпеливо в поза-(уже!)-прошлом году ждала момента, когда окажусь в августе в Москве, приду в «Москву», и наконец найду на полке в уже знакомом углу в ряду на букву «К» – пару месяцев как вышедшую (в начале 2014-го) и так давно «жданную» книгу.  Не раз уже говорила друзьям – что люблю очень разнообразную жанрами прозу ЕВК (хотя точно не всё абстрактное понимаю), но что особенно люблю именно поэзию. Ещё того больше вот разве что учебники  авторства ЕВК люблю – но их, учебников, сейчас днём-с-огнём-не-сыщешь.

И вот наконец «Музыка на Титанике» оказалась в руках. И как ко мне в первый же день прямо с момента покупки приросла – так и по-прежнему рядом: только вот оторвать глаза от экрана – и вот она в руках, листать бы и листать бы, и читать бы… И перечитывать точно не переставала всё время, – а написать впечатления никак не получалось. Потому что слишком для меня вдруг сильным это словесное лекарство оказалось – совпало с несколькими личными переживаниями и читалось очень на разрыв / без кожи. Но теперь для записи впечатлений – уже без надрыва эмоций, скорее даже умиротворенно-благополучно – оказалось вдвойне интересно перелистывать разные заметки и пометки, некоторым из которых уже почти полтора года.  А «Музыка…», с год назад трагично-печальная стала вдруг совсем другой, не совсем беспечальной – но намного более спокойной, изящной и вдумчивой (для меня, каждый же читает по своему).

Про себя ЕВК написал очень подробно ещё в «Зелёной земле» (о ней тут). Там реально стихотворная автобиография в подробностях, а здесь в Музыке – только короткое «От Автора».  Где конечно читаем «…если б я был человеком, а не // автором этих строк». Но потом за страницей страница – и больше, и больше.  Латает небеса, идет на звон, перешептывается с дождём, брызгает чернила на парчу… такой вот озорной романтик. Нелепый мотылёк. Веретено какое-то в сердце – и всё такое. Но читатели автора за это и любят.


Титаник в моем восприятии это даже не совсем корабль, но символ времени. Которое конечно, и внезапно конечно. Вот и в «Музыке…» - читаю, и отмечаю для себя – про время. «…и стук часов, переходивший в стук колёс, // одну лишь вечность знал – по имени Сейчас» (31; здесь и далее цифры в скобках – страницы книги, а точные слова-цитаты ЕВК выделены курсивом). Или «никакого «опять» не бывает: не ходят вспять // ни часы, ни стихи, ни удачи… ни неудачи» (154). Очень верно про время нового века – который пока еще «музей экспонатов века того» (156). И еще вдруг время, о котором читаю у ЕВК – так или иначе переплетается, в моём восприятии, с каким-то постоянным сравнением. Тогда и сейчас. Раньше и теперь. Язык родной первый («на первом родном всё всегда вверх дном… // …качается сад // и снежинки во тьме блестят») и родной второй… Вот одновременно о времени, неотвратимом Титанике, и о давнем и нынешнем:
Весы все сломаны, прошли все времена,
   другими стали и длина, и ширина,
   а высота переменилась и подавно,
   но как возвышенно, как трепетно, как дивно
   горит поставленная на помин свеча…
(32)

Сразу вспоминаю как Ян (муж) говорил о визите в дом, где рос ребенком – по прошествии почти 60-и лет – «он же был огромным, тётин дом, почему-то он вдруг теперь такой маленький и совсем другой»… Про домашнее прошлое у ЕВК – в очень родных словах и рифмах, по-моему. Мысленно оказываешься там, где подавали чай под яблоню и вишню, где рогатая ветла у развилки, старые кусты и пристани… И совершенно тоже вдруг моё, совсем моё и словами и памятью:
…эти впадинки, льдинки, ордынки, полянки и сретенки -
   как они все хрустальны, серебряны и золоты,
   эти льдинки, да эти сединки, сурдинки да баиньки…
   спи-усни, моя память, такой уже нету страны…
(299)


Здесь бы надо наверное продолжать про дом и страну, но не хочу удаляться от хрустальных словесных льдинок, а значит дальше будет просто про слова. Такой вот краткой пометкой «слова» подчёркивала/запоминала строки, которые мне читаются особенно изящно и кружевно. Рифмами-метафорами-сочетаниями. Этих закладок у меня много-от-слова-бессчётно, но для написания вслух придётся выбирать сейчас. Вот в строках 12-му фанту совершенно прекрасное:
Всё-то тут в беспорядке:
   сделав смертельный фортель,
   всё тут слетело с пéтель -
   глупость и добродетель,
   жертва и победитель…
   выцвели все границы,
   вымерли все горнисты -
   сторожевые башни
   стали пусты и лишни.
(47)

Звуками-словами образуется для меня совершенно осенний вдруг донкихотовский пейзаж, который даже скорее  офорт с силуэтами растрёпанных ветром и временем событий… Пропущу многое выписанное – опять из-за пронзительности слов – про мимолётности, милые монолитности, жертвы беспечности, холодности, халатности… (67), пропущу совершенно вдруг для меня васильевское про снег-судьбу -кто-сошел-с-колеи (113; про Васильева – это ассоциация с любимым художником-передвижником). Но сейчас же новогодние времена – насладитесь, какая яркая словами, рифмами, образами – получается у ЕВК ёлка:
Самое светлое в мире занятие – наряжать ёлку,
приурочив событье к субботе… нет, к воскресенью,
   чтобы действовать не торопясь, наряжать – долго,
   наряжать серебром, наряжать янтарём, наряжать синью,
  наряжать сапожком, наряжать туеском, наряжать сердцем…
(158)

Догадываюсь, что наверное неправильно спрашивать мнение одних авторов-поэтов про творчество поэтов-коллег.  Но почему-то, наткнувшись в цикле «Что делать этому фанту?» на пожелание 2-му фанту «пройти четырнадцать километров…» - я немедленно, улыбнувшись, вспомнила про шагомер Дмитрия Воденникова и да, мелькнуло – интересно, знакомы ли? Читают ли друг друга? Ну да это лучше спрошу, посетив, наконец, какую-то редкую встречу. Или не спрошу. Но мысль осталась. И о другом – вот вдруг совсем не поняла – то что с посвящением Елене Кореневой. Ну вот и тоже – не поняла – и не поняла. Но мысль тоже осталась. И ещё мимолетное – вдруг при прочтении «а ещё я вот что тебе скажу: // ничего не бывает для…» - неоднократно возвращаясь – вспоминаю про «звуки скрипки, отравляющей миры».

Как человек не сильно поэтический (или даже сильно не) – потребности свои обязательно выучить-запомнить помню просто штучно. «Милый мальчик, ты так весел,…» Н.Гумилева – то, что читали когда-то в слепом самиздате – было первым осознанно выученным. Потому что словами попало. Потом был повод долго помнить есенинское «мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать…». И вот из «Зелёной земли» теперь помню – про сад княгини Шаховской, и «на языке дождя» и ещё два. А тут вдруг в «Музыке…» моя пометка «выучить бы» стоит – страница за страницей. Разучилась учить специально, но понимаю, что буду продолжать перечитывать – и значит запомнится само – про «отпустить летать по небу мысли» (19), про одну надежду на двоих (181), про маленькие частности (197), про то что держит на плаву (150), что надо переговорить (57)  и это только самое-самое из отмеченного.
Вижу вдруг ещё пометку - ощущение, что вот написано как будто мне, хотя понятно, что ощущение неверное. Но попадает так, что сразу вспоминаются берега любимых морей и ветер и запах солёных водорослей-фукусов: «У тебя пока остались все твои острова, // твоя книжка записная именами полна, // ты читаешь в этой книжке дорогие слова…» (11) – да-да-да, вот всё именно так. И про тревожное мокрое перо (56) тоже очень точно-лично попало. По крайней мере в сейчас-восприятиях.

От точно попавшего личного – разумно перейти к ещё одному совпадению восприятий – про мир, и Мир, и время, и страну. Сразу про точки-над-и для тех, кто новенькие – строго политизированных рифм у ЕВК по-моему читатель не найдёт вообще. И не потому что «Бог упаси, никого не сужу - // тихо-претихо на ветке сижу…» (22),  а скорее, по-моему, потому, что автор «всегда не на месте» и что это вообще правило – «в чужие не заглядывай котомки: // там меч тупой да сломанный доспех - // пусть с ними разбираются потомки…» (201). Но в очень штучных высказываниях и, по-моему, редких строках о прошлом именно страно-устройственном – читаю более ярко и метко-образно словесно, но абсолютно свои же реакции.  Про то как «я был в отчаяньи от той страны, // в которой все мы были неравны, // но говорили, что равны, - и врали…» (282), и про то как «…не помня себя под копыта коню // век бросался, и кости хрустели, // и вставал над костями чахоточный дух…» (303). И про почти сейчас:
Это было в одной небывалой стране,
   заплатившей за счастье по высшей цене,
   но не видевшей счастья – сгоревшей в огне
   и беспечно спалившей полмира.
   Ну, сгорела – и что ж… не дотла, не дотла
   а расправивши два подпалённых крыла,
   отряхнулась от пепла – и снова пошла,
   выполняя приказ командира!
(307).

Время проверит, но думаю, что цикл «Красная нить» – в том числе из-за запомнившихся и мне строк (и не только тех, что упомянуты выше) – будут долго перечитывать потомки. А вот две просто прелести словесные из того же цикла «…и будет падать замертво валюта // в болото лебединого балета…» и «… случайность, нарядясь в необходимость, // смущала и запутывала демос…»

Мудро-философское, уже (ещё) из другого цикла, но тоже про то, что «… всё в мире стоит на обидах – и напрасные слёзы, и страх, и усмешка кривая…»  и там же – «почему-то всё это у нас превращается в порох // и внезапно взрывается с силою сумасшедшей…» (159). И два удивительно точных стихотворения про фейерверки (247, 288) – тоже по-моему про мир – про то что немного странно видеть улетающие в небо шутихи-звёзды-искры-сполохи, - которые могли бы стать чьей-то куклой, книжкой или плюшевым мишкой. Это всё иносказательно ведь, конечно, тоже.

Титаник как корабль-символ, который понятно что. «Мы о всяком таком… миновавшем, прожитом, пропетом, // о не видном уже в паровозном морозном дыму…» (113). Вот право слово, часть этих мотивов настолько по-прежнему мрачны – про досмотр-пересмотр, про упрямый старый верстак, про аттрицию,  про то что всё сносилось и покосилось - что хочется почаще спрашивать ЕВК о здоровье и благополучии. Но ясно, что это тоже совершенно исключено, потому что «Забудьте, не ходите по местам, // где я люблю слоняться нелюдимо…» (103). Поэтому, даже думая о Титанике, будем только наслаждаться музыкой слов – про последние три такта кадрили (91), представлять гремящего ключами Петра (50),  думать о покинутых рубежах, похожих на вкус микстуры (68) или мысленно сооружать нечто в стиле натюрмортов vanitas  - такое вот совершенство владения словом у давно ценимого ЕВК, что читая – легко представить совершенно осязаемую, живую даже, картину:
  Раскисли кисти, и давно не мыты кости,
   и дремлют бури, и в столе растёт бурьян,
   и ряска тонкая дрожит в бокале асти,
   и страсть состарилась, и опыт сильно пьян,
   и рифмы кончились, и ритм даёт усадку…
   но порох есть ещё, ещё не вышел срок! (218)


Характер пера, который дело наживное и уже кружевное (20), и вообще про написание строк. Привычное и знакомое – что строчки автор привязывает к воздушному змею, к детскому шуму, к птичьему гаму (85), а также к облакам и иному всему перелётному – это мы уже точно запомнили. Я так точно ещё с «Зелёной земли». Но вот про поэтические посвящения прозе – в «Музыке…» впервые. Совершенно глупо – если со стороны кто взглянет – улыбаюсь каждый раз, перечитывая про роман – про то как он «не давался, мудрил, ничего не хотел: // ни назад не хотел уходить, ни вперёд продвигаться - // буксовал у начала абзаца, пыхтел и кряхтел // и отказывал полностью, не одолевши абзаца». У меня есть одна догадка о том, какой это был роман – но пусть ЕВК расскажет сам, если захочет.  И ещё, уже теперь вот серьёзнее – про то что «лексикон – мой дом, и отечество – лексикон» (21). И совсем-совсем серьёзнее «потому что ведь… эта и та строка - // обе сделаны из одного куска… // это тело моё, это кровь моя, // это тело и кровь, что давно отбились от рук» (239).

поскольку я, в общем, ничем никому не обязан -
   вот разве чернилам, которые не предадут:
   мы вместе струились, мы вместе стекали – стихали
   и снова кричали, и брызгали синей слюной
   затем, чтобы вместе потом становиться стихами
   и переставать наконец быть и ими, и мной.
(122)


В этом мире я знаю ещё только одного человека, который даёт имена предметам. И уверена, что хозяйка Модеста Петровича откликнется (может и прямо тут) сама – потому что вот, оказывается, ЕВК тоже  такой. Специальный. И дорогущую ручку Марлен мы с опаской обойдём стороной, а вот к потёртому уважаемому портфелю, Ершову Николаю Петровичу, родом из России – отнесёмся с пиететом и интересом. Потому что портфель хранит, кажется, самое важное. Сокровища старых открытий, разбросанные в черновиках (27), список соратников, прерванный на половине (242), связку старых приветов… (181). С приветами ЕВК конечно поступает вольно, а то и беспечно – кормит ими бабочек и мотыльков, кладёт под подушку, заваривает в чай… но что-то мне подсказывает, что приветы не иссякают, а то и плодятся. И ещё конечно прекрасна содержимым безымянная марлевая кошёлка с находками с Ютских дорог – зелёной штукой из прошлого века, шариком с отливом, грошиком, открыточкой с оторванным уголком… Про свисток и фантик, и охрипшую пищаль вот непонятно – но строки про них как раз, наиболее вероятно, бережёт Николай Петрович.  Разве что, как читатели и из «Зелёной земли» могут помнить, у ЕВК и карманы тоже полны сокровищ.

Про птиц, про птиц, про птиц. А мы всё знаем. Мы ж давно орнитологи! И что жизнь – сложение и вычитание крыл (24), и что автор птиц любит, и поют они в нём по-прежнему, и что «с нами остаются только птицы, // а пространство никогда нам не вернó» (162). А вот чтобы всяко престарелые и тем более юные птички не бились о стекло – на стекле рисуют птичку-силуэт. Ну или не рисуют, клеят наклейкой – ласточку или ястреба, главное – какую-то птичку бумажно-мёртвую ради жизни даже престарелой, но живой. Пришлю!

Очень и очень цепляют строки, которые когда-то (и даже, оказывается, не раз) слышала в исполнении самого ЕВК – и сейчас тоже понимаю, как давно я не была на вечерах в Булгаковском доме или где-то ещё на встречах с читателями… Но про потерявшегося маленького Будду (69), про кофе молодой травы на языке пираха (95), про золотого петушка (295) и белую ленточку на душе (292), про шкатулку с прогулкой с Сократом (153) перечитывая – всегда теперь вспоминаю реальное авторское слово. Интонации те, моменты, фрагменты, - и даже как штора в Булгаковском загорелась вдруг. Надо бы и видео иногда посматривать, особенно те что уже после.

Вдруг уже к концу окучивания своих впечатлений осознала – под некоторыми словами мне очень не хватает времени/даты написания (если верно помню, то даты есть у максимум пяти, но там время и по словам понять тоже проще).

Читателю будущему конечно желаю найти свои собственные личные впечатления и любимые строки – и создать, читая прекрасные слова - свои образы изящной мадам Жеральдин с тонкими спицами и неприкаянного мотылька Люсьена (это мои два самых любимых из Пантеона Паскаль), выбрать самые-самые тоже свои фанты, порадоваться стихам к уже любимым сказкам... И просто радости прочтения и перепрочтения.

А любимому автору - новых напевов счастливой дудочки, акварельных настроений и 5-й фант!  Песня слово держать стрела на лету!

                                                                                                                   Выходные данные книги на всякий случай – тут.

Tags: Евгений Клюев * Eugen Kluev, Личности * Role Models, Хорошее душевное * Good for soul, Это то что я люблю * That's what I love
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment