Lena Lebedeva-Hooft (lenaswan) wrote,
Lena Lebedeva-Hooft
lenaswan

3519. Пропустила. А хочу перечитывать. ГОВОРИМ О ЯЗЫКЕ... (Аттриция).

Originally posted by such_a_man at  ГОВОРИМ О ЯЗЫКЕ...

Вышел четвертый номер журнала "Русский язык за рубежом" с интервью ЕК и новыми его стихами. Аннотацию ко всему этому там сделали такую:

Литература и культура


В этом разделе журнала опубликовано интервью с Е.В. Клюевым. Сфера его занятий необычайно широка. Он известен как автор учебников и научных публикаций по лингвистике, как журналист. Для некоторых личность Клюева ассоциируется с его литературным творчеством. В своем интервью Е.В. Клюев рассказывает об истории создания и философском смысле стихотворения «Аттриция». Поэт подчеркивает принципиальность этого произведения для своего сознания, постоянно сталкивающегося в обиходе с самыми разными языками и культурами. Подобное явление автор «Аттриции» называет «вавилонизмом» языковой личности.

«Вавилонизм» остро подчеркивает необходимость считаться с близким присутствием других языков и так или иначе соотноситься с ними. В языковой личности могут сосуществовать и уживаться сразу несколько языков и культур. Настоящий интерес представляют «не те, кто владеет языком, а те, кто позволяет языку завладеть собой». В этом и состоит сила языковой личности.

Во второй части статьи приводится текст нового стихотворения Е.В. Клюева «Аттриция».



«ВАВИЛОНИЗМ» КАК ПРИЗНАК ЯЗЫКОВОЙ ЛИЧНОСТИ

– Евгений Васильевич, Вам, наверное, не слишком часто приходится давать интервью по поводу какого-то определенного Вашего стихотворения? И тем более – рассматривать это стихотворение с точки зрения лингвиста... Впрочем, близко знакомые с Вашей биографией и Вашим творчеством читатели, насколько я заметила, часто задают на встречах вопрос, как совмещаются в Вас писатель и лингвист и, приводя пример, как правило, с игрой словами, уточняют: вот эта вещь, она кем написана – поэтом или лингвистом? Да и почти все, говоря о том, как хорош язык Ваших журналистских материалов, тоже непременно вспомнят: Клюев же лингвист, у него даже учебники есть, как еще ему писать?.. Давайте я тоже спрошу: те стихи, что представлены в этом номере журнала «Русский язык за рубежом», они написаны кем – лингвистом?

– Если угодно, да – ведь, сколько бы критики ни пытались разделить мои, как они их называют, амплуа, для меня самого все существует в некоем единстве… Я надеюсь, что остаюсь лингвистом, когда пишу стихи, и остаюсь человеком-пишущим-стихи, когда публикую ту или иную работу по лингвистике… и что журналист и прозаик тоже никуда из меня не деваются – чем бы я на данный момент ни занимался.

– Интересно, а как Вы отнеслись к предложению редколлегии, в общем-то, научного журнала опубликовать один из Ваших стихотворных циклов?

– Я… я обрадовался! И не только потому, что для меня это новая форма сотрудничества с журналом, который я давно знаю и люблю и с которым время от времени с удовольствием взаимодействую как лингвист. Но еще и потому, что написанное мной никогда ведь особенно точно не попадало в уже существующие рамки – будь то издательские форматы или «форматы» наших представлений о мире… я люблю всякие интердимензиональности и с удовольствием существую в пограничных областях.

– Так что же – можно сказать, что посредством «Аттриции» Вы хотите объяснить некоторые аспекты языкового поведения личности?

– Боже упаси! Когда я пишу стихи, то подобных задач перед собой никогда не ставлю. А что касается механизмов стихопорождения как таковых, то они и вообще-то с трудом поддаются вербализации, в моем же случае – особенно. Я просто «откуда-то знаю», что некий объем информации, который мне предстоит перекачать из сознания на бумагу, наиболее естествен для меня в виде романа, сказки, стихотворного цикла или серьезной научной статьи.

– Значит, «Аттриция», с точки зрения Вашей науки, не очень серьезный текст?

– Предельно серьезный! Н о серьезность этого текста не в его принадлежности к «серьезному типу литературы», а в том, что текст этот принципиален для моего нынешнего сознания, бомбардируемого в ежедневном обиходе самыми различными языками. В основном – датским, английским, немецким, русским… а к ним – шведским, норвежским, исландским, сербским, польским, и я называю еще не все.

– Получается, что Ваш родной язык, русский, в опасности?

– Отнюдь нет! Мне даже кажется, что моему родному языку нравится такой «вавилонизм» языковой личности… он постоянно чувствует необходимость каким-нибудь образом считаться с близким присутствием других языков и так или иначе соотноситься с ними: видимо, другие языки оказываются средой, откуда русский черпает новые ресурсы. К тому же – в развитие одной из наиболее дорогих для меня мыслей Ролана Барта – любой человек есть языковая среда: в ней сосуществует огромное количество самых разнообразных языков, а относится при этом язык к германским или, например, славянским; является публицистическим или официально-деловым; принадлежит к языкам старших поколений или это язык поколения младшего; кодифицированный литературный язык или жаргон; язык птиц или язык ветра – не принципиально. Важно то, что всякий раз уникальный набор языков – сознательно или бессознательно – находится в распоряжении одной и той же языковой личности, и что в составе этого набора разные языки как-то уживаются.

– Не «портя » друг друга? И главное, если взять на вооружение этот прекрасный термин, не разрушая «языковую личность » – как когда-то разрушили вавилонскую башню?

– Но ведь и исходная, так сказать, вавилонская башня разрушилась не столько от обилия языков, сколько от невозможности людей понять друг друга. Так что… до тех пор, пока языки как-то уживаются в составе языковой личности, ей разрушение не грозит. Языковая личность крепче вавилонской башни!

– Однако, судя по «Аттриции», Ваша языковая личность чувствует себя на данный момент не слишком комфортно… Так ли это?

– Видимо, да – с поправкой на то, что комфортно чувствующую себя языковую личность я бы определил как самодовольную языковую личность. Человек, считающий себя способным адекватно выразить содержание своего сознания, всегда кажется мне немножко подозрительным. Мне по душе люди, считающие себя косноязычными и мучающиеся от собственной косноязычности. Интересны не те, кто владеет языком, но те, кто позволяет языку завладеть собой. Я думаю даже, что данная формулировка годится для определения поэта. Поэт – это тот, кто разрешает языку завладеть собой.

Беседу вела Наталья Василькова


________________________________________________

АТТРИЦИЯ
Патриции Мортенсен

1
Путь в этот конец берёт долгое время,
ибо этот конец лежит далеко.
Люди приплывают сюда на пароме
и позабывают свое молоко.
Они позабывают фамилию няни
и стихотворение Бородино
и, распуская печальные нюни,
смотрят в окно:
где листья у дерева прозрачны и ветхи,
и они скребутся в стекло и говорят,
что вот перед вами Дерево Бодхи –
но это заметно не каждому подряд.
И все равно не приходит озаренье
а наоборот, приходит разоренье
и разочарованье в дорогих облаках,
в дорогих друзьях, в славословьях, в подарках,
да и кроны датские, видишь ли, в дырках…
не так ли, Патриция, – или как?

2
Медленно происходящие измененья
проще простого принимать за постоянство:
от новолунья до полнолунья
как и на чём добираться – неясно.
Но ходит, говорят, один челнок такой утлый,
утлый челнок один такой, говорят –
то есть, говорят, один челнок такой светлый
ходит раз за разом назад-наперёд.
Ходит раз за разом, раз за разум заходит –
правда, очень редко, а почти никогда,
и, если, для примера, на дворе непогодит,
то трудно увидеть его утлого следá.
Не поймать челнока – словно рыбку без труда,
на него народу целая чехарда,
но, когда ты на нем поплывешь, то заметишь,
как у норны мелькают руны в руках.
А впрочем, и руны – всего-навсего фетиш,
не так ли, Патриция, – или как?

3
Так получают взвеси: когда два вещества –
как правило, жидкости, но и тоже слова –
смешивают, а они не вступают в связь,
они остаются чужими, и это – взвесь.
К чужим надо быть, конечно, более строже.
Но в сердце есть колокольчик: он есть на страже,
и он также есть постовой, либо часовой:
он звонит и кричит, когда кто не свой,
и стреляет в морозный воздух, в морозный воздух…
Ан все больше гостей – незваных гостей, поздних:
поздних склонений, спряжений, устойчивых выражений…
А часового голос всё напряжённей,
а часовой всё стреляет в морозный воздух –
так оно и бывает при всяческих метаморфозах,
так оно и бывает при всяческих переездах,
что часовой всё стреляет в морозный воздух,
и никто не боится его атак…
не так ли, Патриция, – или как?

4
Мы теперь не давай говорить обо всем трудном,
не давай говорить о котором у нас нету слов –
мы давайте теперь начинаем лететь рядом,
как, например, одна птица и один птицелов.
Они говорят простыми звуками, а не словами, –
щелканьями, переливами и коротким свистком,
они всегда летели рядом и рисовали
их зеленым и своим лесным языком.
Так, как они были, и мы теперь будем,
а у меня со мною есть крепкая сеть –
я пойму тебя в эту сеть и не дам людям,
чтобы ты им не стала петь или также свистеть.
А поэтому, что мы теперь понимаем друг друга,
нам не надо и ни к чему никаких дебат,
мы узнаем друг друга, как мы и знаем бога –
просто по его имени и наугад.
Я пойму тебя и дам веселого корма,
и ты мне ответишь смеясь, например, трик-трак.
Если что-то и исчезает, то только форма,
не так ли, Патриция, – или как?

5
Хорошо направить обращение ко врачу:
сплю неважно, о врач, и вся жизнь разбита –
или можно зажечь какую-либо свечу
для неустойчивого на ветру оборота,
или выбрать слова поменьшего габарита…
но это я так шучу.
Я вчера повстречал народного Истопника:
русский, целое время проживший здесь.
«Ты не имеешь правильного языка», –
так говорил Истопник… как оно и есть.
А один мой знакомый, хороший игрок на трубе,
который всегда дискутирует все выраженья,
сказал обо мне: «Ты корабль без снаряженья», –
и чуть не заплакал – наверное, о себе.
Но так тяжело это всё не любой берёт –
а тот, кто правее всех, это Хампти-Дампти:
он сидит на стене, он усидчивый оборот,
вот когда упадет со стены, вот тогда и рыдайте.
Или можно, как говорят, отдаться стихии
вместо чтоб отдыхать на маленьких островках.
Но у нас дела хорошо и глаза сухие…
не так ли, Патриция, – или как?

6
Говорит ему рыбка: чего тебе надобно, старче?
Под конец концов останется только это:
только золото есть одно, что не знает порчи,
дорогая рыбка, рыбка золотого цвета…
золотой петушок на его золотом шпиле,
золотое пряслице – как это я объясняю?
Объясняю: и мы там были, мед-пиво пили
и любили няню Арину, мертвую няню.
Мертвая няня на золотом пароме
далеко-далеко отплыла от нашего бережка
и увезла с нею всю историю, кроме
золотой рыбки, пряслица и петушка…
Что со мной? Да аттриция, ухудшение языка,
стиранье из памяти прежних навыков и умений,
собиранье каменьев – или, как их… камений,
угашение на ветру огонька.
Только дело, понятное дело, не в огоньках,
уже трудно знать, как это есть по-русски:
размывание фона и осыпновение краски…
Не так ли, Патриция, – или как?

И уж если о: загляните в сообщество, ЕВ 18-го в Москве и помнится в Билингве. Заранее завидую!
Tags: Евгений Клюев * Eugen Kluev, Личности * Role Models, Умное * Smart, Хорошее душевное * Good for soul
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments